Святой доктор Гааз был человеком-парадоксом, живым укором своей эпохе, чья жизнь подобно яркой комете пронеслась над Москвой XIX века, осветив самые тёмные её закоулки. Этот немец с русской душой стал легендой не за военные подвиги или научные открытия, а за свою неистовую, почти безумную любовь к тем, кого общество выбросило за борт.
Путь доктора Гааза – Фридриха Йозефа Лаврентиуса Хааза, ставшего в России Федором Петровичем, – начался далеко от русских снегов, в уютном городке Бад-Мюнстерайфель, в семье аптекаря. Блестящий ум привёл его к врачебному диплому в Вене. Случайная встреча с русским князем Репниным-Волконским, которого он исцелил, круто изменила биографию молодого врача, навсегда связав её с Россией.
В Москве доктора Гааза ждал головокружительный успех: он стал модным столичным лекарем, личным врачом императорской семьи, владельцем одного из роскошнецших каменных домов. Он даже дошёл с русской армией до Парижа в 1812 году, а позже открыл целебные источники на Кавказе, положив начало знаменитым курортам.
Но истинное призвание, словно гром с ясного неба, настигло его позже, когда он впервые увидел этап ссыльных, бредущих в Сибирь.
С этого мгновения прежний Гааз умер. Вся его энергия, состояние и жизнь без остатка были отданы «несчастненьким» — так он с неизменной нежностью называл арестантов. Доктор Гааз стал живым мостом между миром свободных и миром отверженных. Каждый понедельник его пролётку, нагруженную корзинами с едой, апельсинами и тёплой одеждой, уже ждали у пересыльного пункта на Воробьёвых горах. Он добился, чтобы партии ссыльных оставались в Москве не два дня, а неделю, давая им передышку.
Его страсть помогать была всепоглощающей. Он лично испытывал на себе облегчённые кандалы собственной конструкции, неделями прохаживаясь по кабинету, чтобы вычислить, сколько вёрст может пройти в них человек, не истерзав ног в кровь.
Святой доктор Гааз выкупал из крепостной неволи жён и детей осужденных, чтобы семьи не разлучались. Когда к нему привозили умирающего от страшной язвы ребёнка, от которого отшатывалась родная мать, он днями сидел у его постели, читал сказки и целовал изъязвлённое личико, словно ангел-утешитель.
Его девизом, выстраданным сердцем, были слова: «Спешите делать добро». И он спешил, невзирая ни на что. Но именно эта святая торопливость и делала его неудобным, раздражающим, даже опасным в глазах системы.
Чиновничий мир, где царили бюрократический покой и равнодушный порядок, не мог принять этого «неистового филантропа». Гааза обвиняли в том, что он «возбуждает гнев боящихся благотворением сделать удовольствие», то есть попросту портит преступников своей добротой. На его бесконечные ходатайства смотрели как на блажь сумасшедшего. Когда он, будучи главным врачом Москвы, попытался навести порядок в больницах, искоренить воровство и халатность, на него обрушился шквал кляуз — чиновники, потерявшие покой, называли его «сумасшедшим немцем», и ему пришлось уйти в отставку.
Высшим проявлением этого конфликта стал знаменитый спор с самим митрополитом Московским Филаретом. Когда владыка заметил, что осуждённый всегда виновен, Гааз, не помня себя, воскликнул: «А Христа-то Вы забыли!» В зале повисла гробовая тишина. Филарет, глубоко потрясённый, тихо ответил: «Нет… это Он меня забыл». Но даже этот строгий иерарх не мог не признать святости этого человека. На смертном одре Гааза митрополит пришёл к нему и сказал: «Блаженны милостивые… Блаженны алчущие и жаждущие правды…».
Фёдор Петрович Гааз умер в полной нищете, потратив всё на помощь другим. На похоронах гробом «святого доктора» шло двадцать тысяч человек — аристократы, купцы, беднота и те самые «несчастненькие» арестанты, для которых он был отцом и заступником.
Сегодня могила Фёдора Петровича Гааза на Введенском кладбище в Москве всегда утопает в цветах. Католическая церковь готовится причислить его к лику блаженных, и этому активно содействует Русская Православная Церковь — редчайший случай единодушия.
Память о святом докторе Гаазе живёт не только в камне, но и в самом главном — в призыве к совести и милосердию, который он пронёс через всю свою жизнь, словно зажжённый факел, светящий нам из глубины веков.